Шестидесятые

В самом начале семидесятых родилась моя лучшая в мире сестра (вот она на фотографии), и с тех пор я помню всё довольно хорошо. А шестидесятые — почти не помню. Помню, мы жили в доме на Волге, за домом был пустырь, а на пустыре ходил петух, рыжий такой, агрессивный, очень страшный. Петух однажды напрыгнул на моего друга Юрку, и Юрка стал заикаться. Самого Юрку, причем, я не помню — а петуха помню. Про то, что Юрка стал заикаться, я тоже не уверена, помню ли — может, просто мама всегда так рассказывала. И всегда добавляла в конце: «С тех самых пор Ларка и боится собак». Железная логика, чо.

А потом мне было четыре, мама ушла от папы, и мы какое-то время жили в библиотеке, я спала на приставленных друг к другу шести стульях. Потом, видимо, мама сняла комнату у какой-то старушки, и я ходила в детский сад. Детский сад был деревянной избой, только большой, перед ней всегда была лужа по самую кромку резиновых сапог, я любила эту лужу. Детский сад я тоже любила, в детском саду все корчили смешнючие рожи перед тем как проглотить рыбий жир, ели песок из песочницы на спор кто больше сьест, показывали друг другу письки в кустах акации, и в детском саду у меня был друг Вовка. Если бы в детском саду не заставляли спать, он был бы лучшим местом на земле.

Старушку, у которой мы жили, я не любила — за то, что меня с ней оставляли, когда мама уходила в кино с мужчиной. Старушка, если подумать, была добрая, только скучная, она всё время вязала и со мной не говорила. Поэтому я орала как можно громче, когда мама собиралась в кино. Мама меня стеснялась, поэтому мужчина всегда ждал ее за порогом. Потом мама вышла замуж за вот этого козла, который был мужчиной за порогом, и мы переехали к нему. Зато вскоре родилась моя лучшая в мире сестра — единственный для меня, но очень жирный плюс маминого нового замужества, а также того, что шестидесятые кончились.